— Прелесть какая, — решительно сказал Алешка (глаза круглые, хохолок на макушке торчком), — я туда не пойду. Чего я там не видел? Это нехорошо — по чужим квартирам шляться.

— Испугался? Эх ты!

Алешка сощурил глаза:

— А ты? Нет, что ли? Тогда один иди.

Отступать было некуда. Нельзя перед младшим братом оказаться трусом. Я решительно шагнул к двери.

— Ладно, — сказал Алешка мне в спину. — Я тебя не брошу. Только ты первый иди.

И мы пошли.

Я вошел первый, за мной протиснулся Алешка.

Скелет вел себя смирно и молча смотрел на нас. Больше в прихожей и коридоре ничего не было. Только на полу стоял телефон. Я сделал несколько шагов, и они гулко отдались в пустой квартире под потолком.

— Давай разуемся, — прошептал Алешка, — а то тетя Оля услышит.

Мы сняли обувь и заглянули в комнату. И вдруг на кухне раздался шум. «Попались, — мелькнуло в голове. — Сейчас начнется!»

И мы бросились было к двери.

— Это холодильник! Не бойся, — сообразил Алешка. — Пойдем посмотрим. Только иди бесслышно.

Мы сторонкой обошли скелет, держась за руки, и прошли на кухню. В ней тоже ничего не было, кроме холодильника, который вздрагивал и сердито бормотал. Я открыл дверцу: там была бутылка из-под водки, хлеб, огрызок колбасы и вспоротая банка каких-то рыбных консервов.

В квартире стоял тяжелый воздух и было страшно. Но нужно было осмотреть комнаты.

Мы осторожно приоткрыли дверь в одну из них — ничего, пусто. На лакированном полу лежит мужской носок, а на подоконнике в пустой консервной банке — окурок. Я хотел было «изъять» его как вещественное доказательство, но подумал, что это может показаться подозрительным, и только осмотрел его. Сигарета «Ява», докуренная почти до фильтра, на котором явственные следы французской губной помады. Все ясно: курила женщина, средних лет, рыжеволосая, нервная, с решительным характером. Размер обуви — тридцать шесть с половиной; на левой щеке — родинка, в правой руке большая спортивная сумка.